Паола Волкова

Юрий Рост, фотограф и журналист

2014, апрель — «Новая газета»

 

Я расскажу вам о Паоле Волковой. О ней писать мне как-то не с руки, не тот жанр, а рассказать — пожалуй. Тем более что она была блестяща в беседе. Теперь прошел год, как ее не стало, и мы — ее друзья, ученики (она читала историю искусств во ВГИКе и на Высших сценарных и режиссерских курсах), читатели ее книг о мировой культуре, о Тарковском, о Тонино Гуэрре и зрители ее программ на телеканале «Культура» — вспоминаем эту женщину с радостью и удивлением. На девятом десятке лет она оставалась равноправным и равносильным партнером любой «высокой» компании. Нет, какой там «равносильным»… За ней надо было тянуться, чтоб не потерять ее расположения и интереса.

Мы познакомились с Паолой Волковой у Тонино Гуэрры.

Она рассказывала, что учила почти всех кинематографистов (кто хоть чему-нибудь учился), и я обнаружил, что она очень много знает и свободно оперирует знаниями. Я оказался для нее благодатным материалом, потому что памяти у меня нет, и она мне могла рассказать историю, потом через месяц-полтора опять тот же сюжет, и я с большим интересом слушал. Потом она спохватывалась:

— Я же вам это рассказывала.

— Да. Но я все равно ничего не запомнил, так что в следующий раз вы опять можете все повторить.

Так мы с ней общались.

Паола Дмитриевна никогда не выглядела приблизительно. Она знала, что ей идет, и как бы невзначай надевала все то, что точно шло ей, но при этом говорила: «Я так похудела, просто нечего носить».

Стремление быть в форме очень роднило их с Тонино Гуэррой. Он всю жизнь выходил к завтраку: пиджак, пуловер, рубашка, ну, естественно, брюки вельветовые, очень часто красивые, и ботинки, отчего-то с белыми шнурками. Словом, он всегда был одет. Может быть, стирал таким образом свое крестьянское происхождение… А происхождение Паолы мне неведомо. Хотя она часто рассказывала сюжеты про знакомых ей удивительных и знаменитых мужчин. Она была чрезвычайно склонна к игре, но до какого уровня, я не знаю. Точно так же как Паола Дмитриевна рассказывала о бесчисленном количестве поклонников, она, как бы в порядке немедленного схождения с пути порока, тут же вспоминала, как любила мужа. Причем это могло быть в одной фразе.

Она жила вне времени не в том смысле, что вне нашего времени, а вообще вне границ Времени. Она спокойно оперировала историческими фактами. У нее был феноменальная память, и знания ее не обременяли. Как старый троечник, я понимал, что идти на экзамены, в каком бы институте ни учился, а я учился в разных, надо, либо зная все, либо не зная ничего. Зная все — ты свободен, потому что можешь свободно пользоваться информацией. Не зная ничего — свободен, поскольку тебе все равно, о чем врать. Я даже помню позорное свое сдавание в университете иностранной литературы, связанное с Рабле. Но потом я так Рабле полюбил, что даже брал его в путешествия. И могу цитировать разговор Панурга с Труйоганом с огромным удовольствием. Там ключевой вопрос, который мы тоже обсуждали с Паолой Дмитриевной, — жениться Панургу или не жениться. То есть делать или не делать, быть или не быть. И когда Труйоган сказал: «Ни то ни другое, но: и то и другое» — я понял, что он настоящий философ.

О философах у нее тоже было свое представление, потому что она дружила с Мерабом Мамардашвили и с Александром Пятигорским. Мне повезло, что у нас возникали общие знакомые. Не общих знакомых я опасался. Она ревностно относилась ко всем связям, которые не касались ее лично или ее друзей. Друзья за пределами Паолиного ареала были опасны. Они могли привести неизвестно куда, а главное, увести от Паолы. А она очень дорожила кругом. Когда я увидел у нее портрет Мамардашвили и сказал, что я с Мерабом был дружен, у нас с Волковой появилась еще одна чрезвычайно важная тема для разговоров. Если бы у меня была память, как у Паолы, я бы мог написать довольно большую работу о нем, потому что мы летели из Америки двенадцать часов и разговаривали. Собственно, он разговаривал. А я пытался понять его — и понимал, но, увы, я не мог бы воспроизвести.

Паола и Мамардашвили были связаны внутренним пониманием жизни. Возможно, она тоже была благодарным слушателем, потому что едва ли она могла поддерживать споры о глубоких философских идеях. В философских спорах обязательно нужно быть отчасти грузином, потому что грузин начинает партию в беседе со слова «ара». Это значит — «нет», а потом уже все, что думаешь. То есть нужно сопротивляться.

Паола, как мне кажется, не хотела сопротивляться, она хотела поддаваться. Она прекрасно понимала: так она больше узнает… Она могла сказать слова неприятия, но порой выполняла обязательства, которые ей были в тягость. И лекции, бывало, ей не хотелось читать, но она читала, чтобы продолжать отношения с добрыми людьми. И по данному слову делала не очень обязательные книжки... А хотелось делать другие. Так и не успела Паола Дмитриевна написать те тексты, которые по-настоящему были бы ее. Ну, например вторую часть замечательного «Моста через бездну». И не написала «Мое Садовое кольцо». А это были бы чрезвычайно ценные воспоминания, целая жизнь людей, которых она знала, — невероятно наблюдательная, ироничная, смешливая, любившая и понимавшая жизнь, восьмидесятилетняя молодая женщина.

Смеялась она хриплым громким смехом. Порой в неожиданных местах.

— А что, собственно, такого смешного вы услышали?

— Ну как же: это так, а это так!

И я понимал, что это действительно может быть смешно. Она не была скрытной, но была бережливой. Она берегла все, что в ней было. И, кажется, она не вполне понимала, что она сама по себе такой бриллиант, который хочется каждому приложить к себе. Ей обязательно надо было заинтересовать собой людей. Она считала, что если будет рассказывать истории про барокко, Возрождение, русские иконы, Древнюю Грецию, модерн, или про друзей и общих знакомых, она будет цементировать свои компании. Хотела всех передружить.

Если ты неосторожно называл какую-нибудь известную фамилию приличного человека в искусстве, то обязательно оказывалось, что Волкова либо его учила, либо с ним училась, либо с ним работала, либо она ему помогала. И самое поразительное, что это все было правдой.

Паола Дмитриевна Волкова не была ученым-искусствоведом… Она, скорее, была внедрителем культуры, то есть она продвигала ее в массы. В массы кинематографистов во ВГИКе или на Высших курсах, а те уже распространяли. Она была на связи с людьми молодыми, много моложе ее, и потому выработала в себе манеру осовремениваться. Даже ученики воспринимали Паолу не как классную даму (в любом смысле), а как любимую подругу или подружку (там какая-то разница есть) и подмигивали друг другу в разговоре. Но самое-то любопытное, что и она подмигивала сама себе. Все, радуясь, играли друг с другом.

Однажды я смотрел балет с Плисецкой, может быть, «Лебедя»… Прима закончила движение рукой, и я вдруг увидел след этого движения. Он был не в том воздухе, которым мы дышали, и не на той сцене, где она танцевала, а в пространстве, которое у меня внутри. Так случается не только в искусстве: человек умно закончил блестящую мысль, повернулся и ушел. Ты не помнишь ее в точности, но чувствуешь — это нечто сделало тебя богаче, может быть, чуть лучше, может быть, точнее.

После Паолы Волковой останется след этого веселого образовывающего дружелюбия. Может быть, еще лукавой откровенности. Потому что она была бы не женщина, если б не лукавила, она любила притворяться и, кажется, была мистификатором на гонораре. Гонораром была радость, которую она доставляла себе и другим.

Там, где теперь Паола, очень много народу, и, наверное, можно потеряться, но я стопроцентно уверен, что Паола всех знакомых найдет. Она со всеми передружится. И будет очень нужна. Правда, ей сказали, что там нельзя выпивать, как она привыкла в компании, это ее расстроило. Зато беседовать можно сколько угодно.

Впрочем, я не думаю, что друзья уходят, чтобы нас там дождаться. Здесь надо жить и здесь надо быть человеком. Нечего рассчитывать на то, что когда-нибудь ты отмолишь свои грехи и будешь потом комфортно себя чувствовать. Паола Дмитриевна была безупречна, как все люди, которых мы любим и к которым при жизни мы предъявляем повышенные претензии. А упрекнуть можно лишь самого себя за то, что ты не полностью распознал их.

Бог даровал забвение именно для того, чтобы человек вспоминал.

Еще воспоминания