Ужели рай? (отрывок)

Ольга Изборская, кинорежиссер научно-популярного кино

2007, январь — «Самиздат»

 

Мы взахлеб учились у своих мастеров и обожали не только их лекции по мастерству, но и их духовную молодость, активность, то, что они загорались от любого предложения и продолжали его раскручивать куда интереснее, чем каждый из нас. Вообще, микроклимат в группе был странный. Каждый из нас был в состоянии «не троньте мой уникальный мир!», и дружеского общения или творческого обмена как-то не происходило. Каждый сразу начинал «режиссировать ситуацию» и... 16 режиссеров и личностей очень с трудом находились вместе, хотя по отдельности — с каждым было сумасшедше интересно.

Но все же мы нашли способ общения, вернее, нашла его для нас наша преподавательница — Паола Дмитриевна Волкова — она иногда водила нас в музеи изобразительного искусства и читала лекции прямо там, «непосредственно у объектов». А после лекции она приглашала (а потом и мы сами приглашали ее) зайти в качественный пивной бар с креветками, солеными хлебушками и продолжить нашу творческую встречу... Это было чудесно!

Мы быстро вошли во вкус и стали приглашать своих любимых преподавателей… в общежитие. Благо, у нас было нечто уникальное — некоторые умели готовить манты! По-настоящему! Тогда это было редчайшим умением. Более всего этим славился Батыр. Вот там мы с ним и встречались. Кроме Батыра у нас было еще два человека, понимавших в изготовлении мантов: узбечка Светлана Чижова и направленец с военной студии Саша Василенко (вроде бы, украинец). Они нас такими настоящими мантами иногда угощали, что, уплетая их самой, было все же жаль, что нет еще более достойных едоков! И пару раз мы таки устраивали праздничный ужин для наших любимых преподавателей: для нашего философа Мераба Константиновича, для нашего драгоценного Бахмутского, который нам преподавал «зарубежную литературу». И нашей любимейшей, просто ну свойской совершенно, преподавательнице зарубежного изобразительного искусства Паолы Дмитриевне Волковой.

«Зарубежная литература» — тогда совершенно закрытый для масс и уникальный предмет. Массу удовольствия и «сахарных слюнок» ощущали мы, читая, слушая лекции и сдавая «зарубежку». Но так никто не говорил, все говорили «я учу Бахмутского». Требования у него были столь велики и преподавал он так интересно, что, в общем, это была не «литература», а самая настоящая и самая мудрая драматургия, извлеченная из всемирной литературы. Да и к тому же драматургия чрезвычайно оригинальная. Я думаю, что и авторам этих произведений, сколь ни гениальны они были, было бы интересно послушать мнение Бахмутского об их произведениях. Они бы много нового для себя открыли, и ценного и удивительного.

А наша любимейшая Паола Дмитриевна Волкова — человек, главным своим занятием избравший, как и предыдущие двое — вышибить из наших голов всю ложь, как костыли, из наших слабых конечностей. Для того, чтобы вышибить ложь, нужно было разобрать на части укорененные школой и советскими исследователями столбы, что, мол, советский период — высочайшая эпоха и выше ничего никто в мире не создал.

А дальше нам самим невольно приходилось сделать вывод: «А кто ты такой против них? Ничтожество». Ну, а раз ничтожество, то уж тем более твое искусство, как частичка тебя, не сравнимо и уничижительно. Вот от этих мыслей они нас благополучно избавляли. Но оставляли при этом на таком ветру, в таких холодных водах, на таких высоких горах, что переставали вгиковцы говорить: «У меня гениальная мысль! Я придумал нечто гениальное! Я — гений!». Эти три фразы были любимейшими на первом курсе. А послушавши этих преподавателей как-то мы начинали ощущать огромное количество ступенек между собственным осознанием мира и истинной гениальностью. Но это не уменьшало ни нашего нахальства, ни нашей активности, что, собственно, и было главным во всем обучении.

Эти люди были удивительны нам всем: даже тем, что вот они как-то существовали в той же, похожей на нашу, оболочке человеческой. Как можно быть просто человеком и так много и так конкретно знать? Причем знать без бумажек, без шпаргалок, без каких-то там ссылок и мученичества, видимого в других лекторах, которые все это таким горбом на себе несли, такими мешками таскали эти знания... Тяжело им было. А тут это было легко, свободно, сказочно приятно и точно! Сколько раз мы пытались их проверить! Да, все знания были «не придуманы», а из первоисточников. Причем из разных и многочисленных.

У нас складывалось иногда ощущение, что мы как песчинки, находимся внутри песочных часов, в нижней их части. И знания сыплются к нам сверху в виде песчинок. Мы пытаемся выкарабкаться, выкарабкаться, и вот, наконец, мы добираемся до самой узкой части, переходим в, казалось бы, верхнюю часть, и видим, что над ними еще такое же суживающееся стеклянное шаровое пространство, и оттуда опять сыплются эти знания. И иногда сверху сияет еще и еще такое же... Словом, часы состоят из нескольких, из цепочки стеклянных шаров с сыплющимися сверху песчинками знаний. И все время надо подыматься, подыматься и подыматься... Прекрасное ощущение, но какое-то очень настораживающее... Делающее жизнь полной работы, бесконечного карабкания...

Кому как? А вгиковцам это нравилось. Преподаватели, которые не отказывались участвовать в наших вечеринках, с мантами и с танцами, приходили к нам в общежитие. Мы были счастливы! Но можно ли себе представить, каково положить руки на плечи философу, и танцевать с ним? Настоящему философу, и думать при этом, при всей твоей гордыне, только так вот: «А что же такое бы у него умное спросить?» (Уж даже не говоря о том, а что же такое бы ему умное сказать?) А он так ласково и понимающе улыбается и говорит: «Не надо». И ты лишь через много лет осознаешь, что он действительно умел читать мысли.

Вот когда, действительно, необходимо НЕОБХОДИМО и ДОСТАТОЧНО быть красивой и очаровательной женщиной! Вот когда возникает это желание — понравиться. Обрадовать высшее существо — мужчину — своей красотой, пластичностью, очарованием. Принести ему длительное наслаждение.

Коньяк он пил красиво. Медленно, покачивая бокал, согревая его в больших ладонях, и со сверкающими искорками в глазах рассматривал на свет эту золотую жидкость, так похожую по богатству на его глаза. Многое он делал красиво. Очень красиво разговаривал по-французски. А Бахмутский, напротив, все время смущался, все время был недоволен тем, что ему оказывают столько внимания. Пытался куда-то уклониться от этого и в общем как-то ставил нас в сложное положение: с одной стороны, все хотели оказывать ему это внимание, с другой стороны — ощущали это его отталкивающуюся позицию...

Лучшей была Паола, была истинной женщиной, чрезвычайно неподражаемо одевалась, носила на пальцах испанское белое золото в виде очень красивых и сложных, иногда даже грубоватых колец и перстней. Ожерелья на шее. Все было неожиданно.

Также она и говорила — неожиданно. Курс лекции она начала с объяснения знаков кабаллы. Водила нас во время занятий по всевозможным музеям и там читала лекции — и в Пушкинском, и в Третьяковке, и в Восточном, и в Кусково, и в Бахрушинском, и на всяких выставках... Рассказывала о течении жизни каких-нибудь древних императоров со всеми подробностями и даже с тем, что один из них создал двухтомник кулинарии — это было все его достижение...

Она же была и моей руководительницей на следующем фильме. Мой мастер попросил меня снять фильм о художнике Викторове. Я из скромности согласилась, но, когда посмотрела его работы... Я не была настолько знающим искусствоведом, чтобы вычленить, найти что-то уж такое в нем... своеобразное, оригинальное, достойное. Обычный советский художник. Да простит мне его очаровательная вдова. И все, что мне понравилось в его творчестве — это единственный портрет балерины. И Блок. Его-то я и вставила в фильм.

Я пошла к Паоле за советом, и она мне сказала: «Я понимаю, что твой мастер хочет, чтобы ты сделала подарок жене этого художника... Тем более, что та работала в то время в Министерстве культуры, в каком-то очень важном отделе. Но это будет именно частный подарок. А что ты привезешь потом на студию? (Когда будешь поступать на работу.) Кому нужен будет такой фильм? И примут ли тебя, посмотрев его? Да и тебе самой это интересно?» Я ответила, что, к сожалению, нет. Тогда мы стали делать фильм, куда включили и этого художника Викторова, как участника огромного ряда людей, желающих изобразить нашу жизнь. Фильм стал называться: «Лик, лицо, образ».  Мы проследили в фильме путь от иконного изображения, парсуны через частное портретное лицо и к образу, который дала плеяда лучших советских художников, таких, как Петров-Водкин и Коренев. Должно было получиться очень интересное исследование, полезное для многих.

Да, действительно, Паола была права, она спасла меня, и благодаря тому фильму меня и готовы были взять и на Лениградскую студию научно-популярных фильмов, и на «Беларусьфильм». Такую роль она сыграла в моей будущей жизни.

Кроме этого она была склонна к изучению гороскопов, хиромантии и всего прочего и несколько раз заставляла меня пообщаться с нею на уровне гадания. В результате я удивлялась тому, как умно я все это рассказываю, как я говорю ее категориями, ее словами, ее понятиями, какое-то волшебное влияние происходило в эти моменты. С другими я так не могла разговаривать, как с ней.

Правда более всех этих преподавателей я общалась именно с Ливией Александровной Звонниковой, которая у нас на курсе не преподавала. Она преподавала литературу Серебряного века и познакомил меня с нею все тот же Саша Сокуров. Поразительно! Такая концентрация интеллигентности, покоя и изысканности при полной свободе общения. Ведь не так уж это просто было со вгиковцами! Виновата я перед нею и Паолой оказалась однажды... и как они меня вытерпевали? Очень я нуждалась тогда в самоутверждении и совершала его за счет того, что острила где только возможно. Но еще очень плохо разбиралась в разнице между острословием и оскорблением. И чаще оскорбляла «ради красного словца». Так стыдно!... Но ни одного откровенного замечания я не услышала. И наверно не догадалась бы о своих промахах, если бы одна из них не утешала другую, за дверью, в тот момент, когда я вышла на кухню. И все услышала.

Еще воспоминания