О Паоле. Без названия. Просто спуск. На полосе

Сергей Бархин, театральный художник и архитектор

2014, март — вечер памяти Паолы Волковой

Я спросил:

— КТО ЭТО?

— Да это Паола, – небрежно и как-то быстро ответил кто-то. Я вздрогнул, решив, что эта дама – потомок Веронезе.

А Паоло Веронезе я знаю так давно, как только помню себя. Но в детстве это был Поль Веронез — любимая Ван Гогом и мной лефранковская масляная краска светло-изумрудного цвета.

Паола рассказывала о жизни и искусстве Тонино Гуэрра. Это был пролог перед выступлением той незабвенной пары «клоунов» — Тонино и Лоры. Рыжая Лора и бледный строгий Тонино. Так у них получилось, то ли Пьеро и Арлекин, то ли белый и рыжий клоуны.

— А почему она так хорошо говорит по-русски? — спросил я, решив, что Паола — итальянка.

— Да нет. Паола Волкова, она наша.

Какая простая фамилия к такому изысканному имени. Но вместе имя и фамилия составили такое славное и привычное словосочетание, как Поль Гоген или Вальтер Скотт.

Паола говорила очень медленно, уверенно и ясно, совершенно без запинок. «Наверное, лектор», — подумал я. С некоторых пор я считал, что хорошо говорят только педагоги.

Голос у Паолы Волковой был хрипловатый, как у Высоцкого или Ива Монтана.

Послушав Паолу, я подумал, как хорошо она знает жизнь и работу Тонино, но почему же я никогда не видел ее на ежегодных празднованиях дня рождения Тонино в Пеннабилли? Там бывало множество людей, но никогда не Волкова. Потом я понял, что Паола не любит смешиваться с толпой и бывает в Пеннабилли в другое время, когда она составляет, редактирует и пишет предисловия ко всем русским изданиям Тонино Гуэрра в переводе Лоры на русский. Она — деловой сердечный друг Лоры и Тонино.

Мы с Паолой Волковой познакомились совсем недавно, мне кажется, года три-четыре назад на каком-то застолье, и довольно быстро стали знакомы так близко, как будто знали друг друга с детства или юности. Паола также мгновенно расположила к себе и мою жену Лену Козелькову, и мою сестру Таню Бархину. Я теперь просто не могу представить себе, как она мгновенно вошла в нашу семью и так близко. Рассуждая, я могу объяснить это тем, что она проявляла искренний интерес ко всякому, ко всему, но не ко всему же. Ей нравились Ленины рассказы, мои декорации и Танины издания. Это все было и искренне, но я понял, что Паола и любила, и умела льстить так тонко и незаметно для героя, что герой тут же распускался, как цветок.

Больше всего Паола поразила меня, а я поразил Паолу в тот вечер, когда она пришла к нам в гости в совершенно новом для всех платье. Платье было почти белое, с изумительным рисунком, плотной ткани довольно короткое и приталенное. Я выпалил — это Вильям Моррис. Она улыбнулась, оценивая мою осведомленность. Тогда же я показал ей подарок, сделанный мною Лене. Это были металлические кофейник, чайник, молочник и сахарница на таком же подносе. Все — шестигранной формы, как старые граненые стаканы, казалось, сошедшие с полотен Петрова-Водкина. В гранях все предметы этого набора отражали другие, рядом стоящие, нас и всю комнату. Доставая их с низкого шкафа, я показал ей сверху лишь кофейник. Паола нагнула голову назад и, только чуть взглянув на него, мгновенно хрипло прокричала — «Это Вальтер Гропиус!» «В каком смысле?», — спросил я. Она: «В смысле, Баухауз». До ее слов этот изумительный набор проходил у многих гостей — художников и даже у меня, — как ар деко. Так он был продан и подписан в сопроводительном документе. Он был приобретен на аукционе в Мюнхене. Впрочем, возможно, что люди будущего будут считать и Баухауз как ар деко.

Мне кажется, что наше близкое знакомство из-за того, что я, прочитав уже первую главу ее книги с таким символическим названием «Мост через бездну», был в восторге от того, что она соединила такие любезные моему сердцу Стоунхендж и театр Шекспира вместе. Меня так поразило, что такие далекие по времени и близкие по местоположению шедевры можно сопоставлять и увидеть их родство. Ведь они круглые в плане. Я сказал Паоле об этом, напомнив при этом, что еще несколько театров времени Шекспира были круглыми или гранеными в плане. Несмотря на это замечание, она была чрезвычайно довольна. Возможно, она чувствовала, что многие, хвалившие ее книгу, вовсе не читали ее. А по моим вопросам она поняла, что хотя бы первую главу я прочитал.

Паола игриво сердилась, когда я называл ее Паолой Дмитриевной. А я долгое время ждал вторую и третью ее книги. И упрекал, что она не пишет, а делает какие-то незначительные дела. Она всегда была занята. Потом она стала проситься на мои спектакли, что давно уже стало для меня редкостью. Был Островский «Таланты и поклонники» в театре Маяковского. Паола заметила связь моих декораций с описанными ею круглыми в плане Стоунхенджем и даже «Глобусом». Она очень хвалила мой ржавый, чуть закругленный в одной грани, куб. Попасть на «Буденброков» ей не удалось, так как спектакль шел чрезвычайно редко.

И все же на взаимных подхваливаниях мы очень подружились. Я сказал, что когда-то давно купил книгу Мейерхольда «О театре», принадлежавшую сначала Тугенхольду, а потом Абраму Эфросу, что было видно по автографам на обложке и на титуле. Паола встрепенулась: «Я воспитывалась в доме Абрама Марковича Эфроса и, конечно, читала Якова Александровича Тугенхольда. Он умер за год до моего рождения», — деликатно поправила меня Паола. Потом она, без особых чувств, сказала, что она жила в доме Эфроса. Почему? Потому что ее родителей арестовали, посадили и убили. Ее брат или сын отказываются, и просят исключить из сборника памяти. Но я слышал это своими ушами. Слова были произнесены ее собственным скрипящим голосом.

В другой раз она тихо промолвила: «Вы думаете, что я всегда была такой? Нет, я была молодой, у меня был муж, есть дети. Я езжу в Париж к дочери». Что она хотела этим сказать, я не понял. Потому что и в свои восемьдесят Паола была хороша. У нее была небольшая головка, которую она причесывала в разных стилях: то гладенько, то завитками, и еще у нее была многозначительная улыбка.

Как-то задумчиво Паола сказала: «Это ведь я познакомила Сокурова с Тарковским».

Паола, я увидел, стала прислушиваться и к моему мнению, и, когда я сказал, что мне понравился последний фильм Сокурова, она была довольна и подтвердила: «Фауст — гениальный фильм».

Вспоминая, я спросил Паолу, знала ли она «Синюю бороду» Бобы Бродского. Она воскликнула: «Конечно! И очень любила». Я: «Но ведь его ругали искусствоведы». Паола: «Да, я знаю, и меня тоже ругали они же все время до последних дней. Никогда не ценили, не считали искусствоведом и ученым».

Паола не обязательно требовала совпадений наших вкусов и оценок. Несмотря на то, что я как-то назвал одну из ее подруг дурой, она не перестала со мной разговаривать и не рассердилась, так как поняла, что та дура только лишь по сравнению с ней с Паолой, а не вообще. А вообще на многие мои жесткие и, я бы сказал, меткие характеристики ее знакомых, она как-то, как птица хрипло хохотала.

И все же самое приятное было смотреть ее двенадцать лекций на телевидении, на «Культуре». Жалко, что они были маленькими кусками по четыре лекции, которые к тому же шли так поздно, и через много месяцев друг от друга.

Мы все, вся семья, ждали каждого вечера и жадно слушали ее короткие и складные рассказы-песни о самых важных картинах самых важных художниках Европы. Этот стих был спет очень медленно и складно и совершенно неофициально. Мы слушали, смотрели и перезванивались со всеми родными семьями, обсуждали, восторгались. Паола пожаловалась, что она рассказывала по два часа, а они выскребали двадцать минут в передачу. После передачи мы созванивались с сестрой, знакомыми и в довершении с самой Паолой с многочисленными похвалами и комплиментами ей и художникам потому, что .Паола открывала какие-то незнакомые нам ранее черты и характеристики ее гениальных героев.

Для каждого художника Паола облачалась в соответствующую одежду — платья, кофточки, бусы, ожерелья, перстни, кольца, серьги. Даже прически были разные. Когда я похвалил изобразительный ряд, она ревниво сказала: «Это я им принесла. Приносила буквально тонны книг».

Так для Джотто она была в черно-фиолетовом, возможно, бархатном платье на фоне фрески «Поцелуй Иуды». А для «Троицы» Рублева она для нас оказалась в ярко-синем (как кобальт у самого Рублева) платье с черно-шелковым воротом и оторочкой полосой вниз по всему платью, как у бабочки траурницы – оторочка белая на черном. На ней было одето множество серебряных браслетов, колец и перстней. Босху соответствовало темно-фиолетовое шерстяное платье с большим и широким отложным воротом, к которому серебряной булавкой был прикреплен шелковый белый платок с лиловыми, малиновыми и розовыми фрагментами. Для Леонардо Паола надела белую кофту с выпуклой белой рельефной вышивкой с короткими рукавами ниже плеч с красно-рыжей блузкой без воротника под ней. И все это — на темном умбристом фрагменте картины. Для Микеланджело подошло шелковое темно-изумрудное платье с кокеткой и плечами, с длинными, широкими рукавами с манжетами. Ожерелье было сложной формы, заканчивающееся большой круглой солнцеобразной медалью. Для Пикассо Паола гладко причесалась, подстриглась и оказалась в стиле тридцатых годов. На ней серебристые жемчужные серьги, две большие жемчужные бусины серег и жемчужная нитка бус нарядно уложенные тремя рядами на шее и груди. Черное гладкое платье с небольшим декольте. Она могла бы стать подругой Пикассо.

Казимиру Малевичу, которого Паола считала главным гением нашего века, она приготовила платье, скорее подходящее Баксту, а не Малевичу. Это было толстое шерстяное платье с фоном цвета темной охры или умбры натуральной с темно-бордовыми фигурами — цветами. На шее ожерелье из длинных серебристых бусин. Дети назвали бы ее платье «серобуромалиновым». Она так любила Малевича, что моя Лена заказала и купила тарелки Малевича в Эрмитаже и подарила их Паоле. Паола была потрясена.

Описываю одежду Паолы не для того, чтобы сказать, что Паола была какой-то модницей и любила переодеваться. Она так выражала почтение к художнику и картине, о которых рассказывала. Паола задумывала даже фон – фрагмент картины, который подчеркивал одежду. То темно-синий, то грязно-зеленый, то умбристый. Паола рассказывала, что и она сама, и канал «Кльтура» хотят продолжать эти передачи про художников. Она и я перечисляли по очереди возможные фамилии: Джорджоне, Де Кирико, Кандинский, Пьеро дела Франческа, Ле Корбюзье, Карпаччо, Модельяни, Гончарова, Дали, Мантенья... Чего только не хотелось Паоле рассказывать, а мне послушать. Я все время удивлялся, почему такие передачи они ставят так поздно ночью.

Паоле очень понравилась книга В.Ю. Березкина обо мне. Она даже хотела написать об этой книге. Потом она оказалась единственной, кто прочел, что-то понял и даже захотел написать о моих пьесах. А вышло так, что теперь вот я пишу о ней, а позвонить по телефону и что-нибудь узнать уже нельзя. Паола не ответит. А рука все время тянется к телефонной трубке. Милая Паола.

Прощай, дорогая Паола Дмитриевна!    

Еще воспоминания